Как трое людей разучились писать


Упомянув о больших открытиях «центров речи», мы вплотную приблизились к тому вопросу, который так занимал нас с самого начала. Может быть, этим мы уже почти решили вопрос о «центрах» в головном мозге, которые управляют психическими способностями? Может быть, Галль, несмотря на всю фантастичность его френологии, был все-таки прав, и в мозге — пусть совсем не в тех местах и не в том виде, о котором он говорил, — можно найти «центры», управляющие сложными видами психической деятельности?

Мы расскажем, как три человека потеряли способность писать, и наш рассказ поможет разобраться в этом вопросе.

Один из этих людей получил на войне ранение в левую височную область, в ту самую область, которую почти девяносто лет назад описал немецкий психиатр Вернике. После этого ранения, разрушившего части его мозговой коры, принимавшие участие в анализе и синтезе доходивших до него звуков, больной перестал четко разбирать обращенную к нему речь. Звуки, из которых состояла речь, путались у него, становились недостаточно четкими; он оказался не в состоянии выделить отдельные звуки из слов, которые слышал и произносил. Больной не мог писать под диктовку. Вот он садится за стол и принимается за работу. Пока он списывает готовый текст, все идет хорошо, но как только начинает писать под диктовку — все разрушается: больной не знает, с какого звука начинается слово «летит», что это — «л» или «р», и какой звук идет дальше. Он начинает писать, зачеркивает написанное, снова пробует, снова перечеркивает...

Рядом с ним в палате лежит второй больной. Он тоже получил огнестрельное ранение: осколок засел у него в той области левого полушария мозга, которая регулирует тонкие движения. Больной продолжает хорошо слышать и понимать обращенную к нему речь, но какие мучения испытывает он, когда пытается произнести какое-нибудь слово! Язык не слушается его и производит совсем не те движения, которые нужно, и вместо слова «стол» у него получается то «слот», то «слон». Ведь движения, нужные для того чтобы произнести звук «л», «н», «т», так похожи одно на другое... Вот он пробует писать — и тут его постигает неудача: лишившись возможности правильно проговорить слово, он начинает неправильно писать его; неправильное произнесение ведет за собой неправильное написание.

А вот и третий больной: он лежит в той же палате. Пуля разрушила у него левую сторону затылочной области на границе с теменной. Он хорошо говорит и также хорошо понимает обращенную к нему речь. Казалось бы, ранение не лишило его никаких существенных сторон деятельности. Однако это не так, и наш больной очень страдает от тех неожиданных трудностей, которые внезапно появились у него. Он был раньше военным топографом. Наверное, ему совсем не трудно читать карты? Но вот карта перед ним — и он оказывается совершенно беспомощным. Где здесь восток и где запад? Где нужно искать Уральские горы — справа или слева от Москвы? А где проходит линия фронта? Нет, он не может разобраться даже в самой простой карте, он разучился пользоваться ею. А как пройти из палаты в комнату врача? Куда надо повернуть — направо или налево? Те системы мозга, которые так хорошо анализировали пространственные отношения, разрушены ранением — и всюду, где человек должен опираться на их работу, он оказывается беспомощным.

Ну а его письмо? Оно тоже пострадало от ранения, но совсем не так, как у двух первых больных. Ему ничего не стоит выделить в слове нужные звуки и сохранить их порядок. Но как написать нужные буквы? Как изобразить их, когда это так трудно: ведь поперечная палочка в букве «Б» отходит куда-то в сторону, но в какую?.. Направо или налево? А куда идет то полукольцо, которое входит в букву «Б»? И какая трудная эта буква «В»: здесь два полукольца, и их надо как-то расположить, чтобы они придали букве нужное очертание... Нет, положительно, это невыполнимая задача.

У трех больных различные по месту ранения мозга. Они задевают разные системы: систему слухового анализа у одного, систему двигательного анализа у второго, систему зрительного анализа у третьего. И у всех нарушено письмо по совсем разным причинам и в совершенно разных формах.

Значит, даже такой процесс, как письмо, представляет собой сложнейшую деятельность, которая состоит из многих составных элементов. Может ли эта деятельность осуществляться одним «органом» мозга — каким-то «центром письма»? Конечно, нет. В процессе письма человек должен на слух выделить звуки воспринимаемой им речи — и в этом принимает участие слуховая часть коры больших полушарий головного мозга. Дальше человек должен произнести звуки. И здесь он опирается на сложнейшие устройства двигательной части мозговой коры. Наконец человек должен изобразить буквы, расположив их в пространстве. И зрительно-двигательные участки коры с их пространственным анализом обеспечивают эту возможность.

Значит, головной мозг, обеспечивающий замыкание сложнейших временных связей и создание множества совместно работающих «динамических систем», вовсе не состоит из отдельных «органов», каждый из которых ведает определенной способностью. Его скорее можно уподобить сложнейшему оркестру, в котором каждый инструмент сохраняет свою роль и в котором лишь в результате слаженной игры возникает стройная симфония.