«Король-солнце» и несчастный народ Франции


К юго-западу от Парижа, в 18 км от столицы, расположилась роскошная резиденция французских королей — Версаль. Это величественный дворец с великолепными скульптурными фасадами, лепными карнизами, с богатыми подъездами и широкими лестницами. Его внутреннее убранство поражает чрезвычайной пышностью: повсюду блестит позолота, сверкают зеркала, хрусталь люстр. На стенах — огромные панно, в залах — чудесные скульптуры, драгоценные вазы, мебель, похожая на ювелирные изделия. Дворец окружен огромным парком с бесчисленными фонтанами, статуями, искусными клумбами самых затейливых форм, красивыми аллеями, гротами (искусственными пещерами). Версальский дворец был выстроен по приказу Людовика XIV (1643—1715).

«Король-солнце», как называли Людовика XIV льстивые царедворцы, считал, что его власть никем не может быть ограничена, он может распоряжаться и жизнью, и имуществом подданных. Король утверждал, что прав у подданных нет, а есть лишь обязанности. Говорят, что он сказал однажды: «Государство — это я».

Дворяне обязаны были являться в королевский дворец и здесь выказывать свою преданность трону. «Служба» их при дворе начиналась с момента пробуждения короля. Как только король просыпался, в его опочивальню впускалась группа придворных, состоявшая из принцев и принцесс крови (т. е. ближайших родственников короля). Королю поливали руки винным спиртом над раззолоченной тарелкой, после чего, прочитав молитву, он вставал с постели и садился в кресло, чтобы начать одеваться. В этот момент к королю входила еще одна группа придворных, в их числе министры и иностранные послы. Два пажа снимали с короля туфли, а два специально приставленных для этого вельможи — ночную рубашку, двое других придворных надевали на короля сорочку. Туалет короля был сложен, он продолжался около двух часов. Но вот, наконец, одевание королевской персоны заканчивалось. За этим следовал завтрак, прогулка или охота, потом — пышный обед, вечером — придворный бал, маскарад, театр, карточная игра или еще какое-нибудь увеселение, занимавшее огромное количество людей. В одном только личном штате короля насчитывалось более четырех тысяч человек, в штате королевы и многочисленных принцев и принцесс — по нескольку сот человек. Дочь Людовика XIV в возрасте одного месяца обслуживали 80 нянек. Вся эта свора придворных и личных слуг королевской фамилии поглощала до 10 процентов государственного дохода.

Угодных ему дворян Людовик XIV осыпал наградами и придумывал для них всевозможные необременительные должности. Так, например, один из вельмож занимал пост хранителя королевской трости, другой — пост хранителя королевского парика, существовала даже должность надзирателя за королевским ночным горшком. Было еще множество подобных должностей, которые щедро оплачивались из государственной казны.

Свое жалованье придворные тратили на званые обеды, одежду, экипажи, карточную игру и т. д., стараясь блеснуть роскошью и снискать расположение короля. Так, у одного маршала стол ежедневно накрывался на 140 персон, в его конюшнях стояло 400 лошадей; при нем находилась личная гвардия, он содержал собственный театр. При этом дворянство не платило никаких податей и выказывало глубокое презрение как к трудовому люду, так и к буржуазии, входившим в так называемое третье сословие (см. стр. 318).

Страшная расточительность дворянства и короля довела французское крестьянство, за счет которого они существовали, до полной нищеты. Писатель того времени Лябрюйер нарисовал такую картину: «Там и сям вы встречаете на полях крестьян и работников... Черные, совершенно обожженные солнцем, они низко склонили к земле свои согбенные спины, обрабатывая ее с неутомимым упорством. Ночью они скрываются в свои логова, где живут, питаясь черным хлебом, водой и кореньями. Они избавляют других людей от труда сеять, работать и собирать жатву для того, чтобы жить...»

В те времена урожаи бывали низкие. Крестьянам, вынужденным платить бесчисленные феодальные подати, хлеба хватало на 6—8 месяцев. Несколько дней в году крестьянин работал на земле своего сеньора; кроме того, он платил оброк продуктами из своего урожая, а иногда его заставляли расплачиваться деньгами.

Крестьянин обязан был молоть свое зерно только на мельнице господина, давить свой виноград только в его давильне, печь хлеб только в господской печи. За все эти «услуги» приходилось платить. Десятую часть своего урожая крестьянин отдавал церкви.

Но самым большим, самым тягостным бременем в деревне были бесчисленные налоги, которые шли в государственную казну: поземельный (талья), подушный (капитация) и налоги на продукты потребления — соль, табак, вино и т. д. Особенно ненавистной была табель — так назывался налог на соль. Государство запрещало крестьянам покупать соль, доставлявшуюся во Францию контрабандным путем. Они обязаны были употреблять только казенную соль, которая была гораздо дороже и хуже привозной. К крестьянам в дом нередко врывались «соляные» приставы и производили обыск.

Горе было тем, у кого обнаруживали контрабандную соль. Распознать ее было легко: она была мелкая и белая, в отличие от государственной — крупной и грязной. На провинившегося крестьянина накладывался огромный штраф.

Когда крестьянам нечем было платить, а это бывало часто, у них силой отбирали последний хлеб, скот, домашнюю утварь, иногда даже стаскивали с них одежду. Голод и его спутница — смерть — были обычными гостями тогдашней французской деревни. Король получал от чиновников такие донесения: «В моем округе крестьяне едят траву, как овцы, и мрут, как мухи». Часто крестьяне поднимали восстания против своих сеньоров; протестовали против взимания налогов; иногда они убивали налоговых сборщиков. Правительство посылало в деревни войска, восстания жестоко подавлялись, а налоги взимались.

Чтобы заработать хоть немного денег, крестьяне пряли на дому пряжу, ткали холсты, красили их, делали глиняную посуду, плели кружева и т. д. Но продать все эти изделия было трудно, ярмарки находились далеко, а чтобы доехать до них, нужны были деньги и время. Тут «на помощь» приходил из города скупщик; он за бесценок скупал крестьянские изделия и с барышом для себя сбывал их на рынке. Были у крестьян и другие «помощники»: деревенские ростовщики. Пользуясь бедственным положением крестьян, ростовщики одалживали им деньги под большие проценты. Гонимые нуждой, крестьяне иногда шли в город, а не найдя там работы, выходили на большие дороги за подаянием. По свидетельству одного современника, десятая часть населения Франции доведена была до крайней нищеты.

Большинство дворянских поместий во Франции того времени пустовало: их владельцы предпочитали толпиться во дворце, дожидаясь королевского внимания и выпрашивая подачки.

Король был щедр на милости своим любимцам, но придворный легко мог оказаться и в опале. Нередко случалось, что опального вельможу сажали в Бастилию — королевскую тюрьму.

Но гораздо чаще в Бастилию заточали свободомыслящих людей, которые осмеливались выступать против деспотизма короля. Обвиняемых подвергали мучительным пыткам и причиняли увечья, иногда приводившие к смерти.

Чтобы легко отделываться от неугодных ему лиц, король ввел особые приказы об аресте («леттр де каше»). Это были чистые бланки с королевской подписью и печатью, куда чиновника могли вписать имя любого человека, с которым они хотели расправиться, и того немедленно арестовывали.

Безграничный произвол королевской власти вызывал недовольство всех слоев податного населения. Обнищавшее крестьянство больше уже не могло терпеть гнет дворян. Все это говорило о непрочности монархии Людовика XIV и его преемников, о назревающем крушении феодального строя.

В буре французской буржуазной революции 1789—1794 гг. (см. стр. 318) была уничтожена королевская власть и рухнул старый, феодальный строй.